Я вытесал из камня силуэт
купальщицы, подобной Афродите.
Гляжу: а снова глыба. Дамы – нет.
Обидно очень, что ни говорите.

Я вытесал из камня новый лик,
развил портрет, дополнил образ нимфы.
Она опять исчезла через миг.
Какая пакость – эти ваши мифы...

Но я упрямый резчик по судьбе:
колол, точил, тесал, себя не помня.
Я прорубался через миф к тебе
в зацикленной своей каменоломне.

И всякий раз, мой замысел губя,
черты стекали, таяли устало.
Мне надо было угадать тебя,
найти тебя, чтоб ты со мной осталась,

извлечь тебя из глыбы, удержать,
беглянку – нет! – заложницу, ведь кто мы –
дыхание за миг до мятежа
вот-вот к предательству готовой формы.

Я вытесал из камня твой покой,
твой смех, готовое сорваться слово...
Быть может, это значит быть с тобой –
творить тебя. Опять. И вновь. И снова.

Мы – дочери царя Даная.
Мы, головы мужей
в льняные ткани пеленая,
раскаялись уже.
Мы искупали руки в иле,
не отыскали дна,
но что мы искупили? Или
бездонна и вина?

Мы вычерпали воды Лерны
и выжали всю слизь,
и в поиске воды, наверно,
до Стикса добрались,
но наш итог – бездонность бочки.
Итог трудов моих –
не просто невозможность точки.
Надежда – в запятых.

Здесь время разлилось – всё чаще,
пронзительней журчит.
Не бойся воду приносящих,
усердных Данаид.
Они себя переиначат
и воду принесут.
Смыть грех убийства – это значит
заполнить пустоту.

Мы трудимся поодиночке,
но близится пора –
и зарастёт в проклятой бочке
дыра, дыра, дыра,
и наши руки станут чище –
лишь от воды мокры...
Не бойся женщин, приносивших
данайские дары.

О хлебе и воде, сны об усладе,
когда Дамоклов меч отрежет ветвь лозы,
Сизиф подкатит глыбы виноградин,
украденная мякоть увлажнит язык.

С кем обменяться жребием он мог бы?
Своё постылое бессмертие простив,
он не желает участи Дамокла,
он не завидует тому, что сыт Сизиф.

Не тянет вверх иссушенную руку.
Намолен вкус. Мир спел. Благоухает сыть.
Он верит, что сумел телесной мукой
с лихвой свою родную жажду искупить.

Пиры – всего лишь мифы древних греков.
Отъевшийся Олимп исчез уже давно.
Ни бога не зовёт, ни человека,
Тантал густую пустоту пьёт, как вино.

Надежду в решете просеяв,
не более чем свой двойник,
я уходил с толпой Орфеев
от обречённых Эвридик.

Мы шли, завидуя Танталу.
Не обрела его рука,
однако и не потеряла
за все минувшие века.

Мы шли, завидуя Сизифу.
Хранить надежду мог Сизиф
и с валуном опять сразиться,
своё фиаско повторив.

Нам снилось, будто Эвридики,
все Эвридики до одной
в подземном царстве невредимы
и даже счастливы порой.

Мы шли, желая стать Орфеем,
который Эвридику спас –
вернулся жить в Аиде с нею
и больше не смотрел на нас.

Арахна входит в Интернет,
и мировая паутина
ей предлагает на обед
то анонимного мужчину,
почти приличного на вид,
то мем про котиков, то ссылку
в десятый круг. И весь Аид,
и каждая его развилка,
мигая баннером добра,
чаруют падкую Арахну,
зовут Арахну поиграть,
закрыть, как спам, окошко страха,
но проступает чёрный абрис
могильных стен, сырая мгла
ей шепчет, что подделан адрес,
взломали протокол узла,
и выхода отсюда нет.
По кругу снится – с новой силой:
Арахна входит в Интернет...
Хотя она не выходила.

Продеты руки в рукава реки,
и влажные застёжки Стикса,
смыкаясь, столь податливо легки,
как жизнь, которой ты проникся.

Для рыб, омытых мёртвой и живой,
на Стиксе нерест – это ересь,
в которую ныряют с головой,
со звёздным атласом не сверясь.

Ты смотришь на победу карасей,
скользишь, как в сонной пене лодка,
уже не помнишь, кто ты – Одиссей
ли, Телемах ли, Пенелопа...

Вода видала всё. И устье рек
лепечет на правах эксперта,
что даже если смертен человек,
то жизнь бессмертна.