Порой сюжет поскачет прытко,
но, знаете, какой сюжет –
не просто сшитый белой ниткой,
а нитки там и вовсе нет.

Сюжет бежит за персонажем,
кричит в скрипучий мегафон,
мол, ну сейчас мы вам расскажем!..
а что – уже не помнит он.

В кусты сверзаются рояли
(откуда – целый детектив),
задев собой богов едва ли,
но их машину раздавив.

Другой сюжет сошьют на совесть
и по рукам, и по ногам,
и он лежит, не беспокоясь...
и пусть лежит, хвала богам!

Мы встретимся с тобой, мы встретимся с тобой,
сшивая наш покой сновидческой иглой
в той ветке мультисна, где звёзды совпадут,
где даже явь у нас такая же, как тут,
такая же, да не телесная подчас,
как будто сон во сне и сам увидел нас,
ведь кто кого прозрел, сновидя мир внутри
за гранью душ и тел, попробуй разбери,
а если я постиг, как рук не разомкнуть,
когда ветвится миг и зыбится наш путь,
то только потому, что помню сон иной,
он сквозь ночную тьму сгущается порой,
в нём фабула проста, и хоть считай до ста,
останется всё та же там же пустота,
она не прочит нам находок и потерь,
тебя не будет там, где я открою дверь,
но где-то же мы есть, – сшивая наш покой,
мы встретимся, мы здесь, мы встретимся с тобой.

Вдали – мелком по акварели – след –
трассирующий прочерк самолёта,
бесшумный, словно самолёта нет,
и можно даже выдумать кого-то,
кто ярким вздохом в облако проник,
но сбросил шум за некоей мембраной, –
алло, кто там – космический плавник,
мелок из детства, пиксель заэкранный,
кто струйкой цедит птичье молоко,
кто небо зачеркнул, как небылицу,
да мало ли... Влюбиться в них легко.
Настолько же легко и не влюбиться.

Джоконда, ты теперь впервые
по эту сторону холста.
Цвета ложатся, как живые,
и композиция чиста.

Свой новый замысел, добычу
преображая мастерством,
пиши застывшего да Винчи,
пиши да Винчи своего.

1.
Я не люблю и кротость Авраама,
и занесённый Авраамом нож.
Так что есть небо? Это амальгама,
в которой отражения не ждёшь.

Пропахшая безумием и потом,
над Исааком высилась рука.
Не знаю, кто испытывал кого там:
старик ли бога, сын ли старика.

Не Авраам, воспетый Кьеркегором,
не он – герой абсурда, где уж там...
Абсурдней был бы праведник, который
грозит ножом любимым небесам.

2.
Так что есть время? Образ на сетчатке,
как высеченный в камне барельеф:
старик уводит сына, вдруг украдкой
на Сарру на прощанье посмотрев.

Когда вернулись, женщина навстречу
бежала к ним, вся сжата и бела,
и сына обняла, но ужас вечен:
она ждала, с тех пор она ждала.

Молитвы Сарры были всё туманней,
она слегла – ещё не минул год,
затем скончалась в древнем Ханаане,
но Сарра и поныне сына ждёт.

Продеты руки в рукава реки,
и влажные застёжки Стикса,
смыкаясь, столь податливо легки,
как жизнь, которой ты проникся.

Для рыб, омытых мёртвой и живой,
на Стиксе нерест – это ересь,
в которую ныряют с головой,
со звёздным атласом не сверясь.

Ты смотришь на победу карасей,
скользишь, как в сонной пене лодка,
уже не помнишь, кто ты – Одиссей
ли, Телемах ли, Пенелопа...

Вода видала всё. И устье рек
лепечет на правах эксперта,
что даже если смертен человек,
то жизнь бессмертна.

Арахна входит в Интернет,
и мировая паутина
ей предлагает на обед
то анонимного мужчину,
почти приличного на вид,
то мем про котиков, то ссылку
в десятый круг. И весь Аид,
и каждая его развилка,
мигая баннером добра,
чаруют падкую Арахну,
зовут Арахну поиграть,
закрыть, как спам, окошко страха,
но проступает чёрный абрис
могильных стен, сырая мгла
ей шепчет, что подделан адрес,
взломали протокол узла,
и выхода отсюда нет.
По кругу снится – с новой силой:
Арахна входит в Интернет...
Хотя она не выходила.

Надежду в решете просеяв,
не более чем свой двойник,
я уходил с толпой Орфеев
от обречённых Эвридик.

Мы шли, завидуя Танталу.
Не обрела его рука,
однако и не потеряла
за все минувшие века.

Мы шли, завидуя Сизифу.
Хранить надежду мог Сизиф
и с валуном опять сразиться,
своё фиаско повторив.

Нам снилось, будто Эвридики,
все Эвридики до одной
в подземном царстве невредимы
и даже счастливы порой.

Мы шли, желая стать Орфеем,
который Эвридику спас –
вернулся жить в Аиде с нею
и больше не смотрел на нас.

О хлебе и воде, сны об усладе,
когда Дамоклов меч отрежет ветвь лозы,
Сизиф подкатит глыбы виноградин,
украденная мякоть увлажнит язык.

С кем обменяться жребием он мог бы?
Своё постылое бессмертие простив,
он не желает участи Дамокла,
он не завидует тому, что сыт Сизиф.

Не тянет вверх иссушенную руку.
Намолен вкус. Мир спел. Благоухает сыть.
Он верит, что сумел телесной мукой
с лихвой свою родную жажду искупить.

Пиры – всего лишь мифы древних греков.
Отъевшийся Олимп исчез уже давно.
Ни бога не зовёт, ни человека,
Тантал густую пустоту пьёт, как вино.

Мы – дочери царя Даная.
Мы, головы мужей
в льняные ткани пеленая,
раскаялись уже.
Мы искупали руки в иле,
не отыскали дна,
но что мы искупили? Или
бездонна и вина?

Мы вычерпали воды Лерны
и выжали всю слизь,
и в поиске воды, наверно,
до Стикса добрались,
но наш итог – бездонность бочки.
Итог трудов моих –
не просто невозможность точки.
Надежда – в запятых.

Здесь время разлилось – всё чаще,
пронзительней журчит.
Не бойся воду приносящих,
усердных Данаид.
Они себя переиначат
и воду принесут.
Смыть грех убийства – это значит
заполнить пустоту.

Мы трудимся поодиночке,
но близится пора –
и зарастёт в проклятой бочке
дыра, дыра, дыра,
и наши руки станут чище –
лишь от воды мокры...
Не бойся женщин, приносивших
данайские дары.

Я вытесал из камня силуэт
купальщицы, подобной Афродите.
Гляжу: а снова глыба. Дамы – нет.
Обидно очень, что ни говорите.

Я вытесал из камня новый лик,
развил портрет, дополнил образ нимфы.
Она опять исчезла через миг.
Какая пакость – эти ваши мифы...

Но я упрямый резчик по судьбе:
колол, точил, тесал, себя не помня.
Я прорубался через миф к тебе
в зацикленной своей каменоломне.

И всякий раз, мой замысел губя,
черты стекали, таяли устало.
Мне надо было угадать тебя,
найти тебя, чтоб ты со мной осталась,

извлечь тебя из глыбы, удержать,
беглянку – нет! – заложницу, ведь кто мы –
дыхание за миг до мятежа
вот-вот к предательству готовой формы.

Я вытесал из камня твой покой,
твой смех, готовое сорваться слово...
Быть может, это значит быть с тобой –
творить тебя. Опять. И вновь. И снова.

– Скажи мне, что ты видел, в чём уверен?
– Я видел... или показалось мне,
что ожил свет в платоновской пещере,
отбросил тень на каменной стене.

Костёр чадил и кланялся от ветра.
Набросок силуэта рос и рос,
и он, казалось, был честней ответа
на никогда не заданный вопрос.

Необъяснимо, но предельно зримо
он вёл рукой, как мастер над листом, –
чертил себя, из воздуха и дыма
сплетая невозможное лицо.

– Так он был плотен? – Больше эфемерен.
– И что же сделал этот каллиграф?
– Отбросил тень в платоновской пещере,
с наскальными рисунками совпав.

Кому ты посвящаешь слух
и зрение, и чувство,
ты посылаешь их, как слуг,
влюблённых златоустов, –

воспеть сознанием своим,
событием, со-тактом;
принять – родным, принять – чужим,
затем иначе как-то;

из безразличия извлечь,
сплести из бликов птичьих
неосязаемую речь
и скрытое величье,

кого ты обретаешь так,
попутно умножая, –
на миг, пока продолжен такт
сезоном урожая.

Нам вместе было хорошо,
ещё не муж и не жена,
я был тобой не завершён,
ты мною не завершена.
Так просо просится в пшено,
так му́ка просится в муку,
и всё, что не завершено,
ты истолчёшь, я истолку-
ю до последней запятой,
но в символ превратится знак –
неисчерпаемо простой,
не завершаемый никак.
Мы этот злак с тобой растим,
хотя ему не стать крупой,
но это значит быть живым,
и это значит быть живой.

Сказал бы юным нам хранитель маяка,
что будут годы тьмы, но мы упрямы,
мол, мы к нему придём, придём издалека,
осилим тьму, минуя хроноямы,

скажи он наперёд, что век – наоборот –
сползает вспять – то в день сурка, то в гетто,
где время от себя изрядно отстаёт,
где скорость тьмы быстрей, чем скорость света,

обмолвись он: года – огонь, а не вода,
истлеют скоро в них зигзаги зорро...
Скажи хранитель нам хоть что-нибудь тогда –
никто бы не поверил фантазёру.

Перелётное кочевье
в тесном воздухе висит,
будто замерли качели
на заржавленной оси.

Так порой в трубе замёрзшей
цепенеет вся вода,
и уже не ходит поршень
ни туда и ни сюда.

Спят любовники в стоп-кадре,
замер мускульный рефрен.
Спят авто на эстакаде,
вязнет время в янтаре.

Верю, впрочем: скорость света
не напрасна в день сурка.
Подожди – оттает Лета,
снова побежит река.

Небо крыльями листая,
снова стая кочевая
полетит издалека.

Мы шли по льду истории, скользя,
проваливались вдруг в средневековье,
в чужой сюжет глухой пещерной тьмы
и далее – туда, куда нельзя,
и далее – откуда лишь любовью,
и это были мы, всё те же мы.

Прекрасный век, измазав лоб золой,
мелькнул, как двадцать пятый кадр, мгновенно,
но фотокарточка его хранит.
Я помню первый поцелуй с тобой
под звёздами ночного Карфагена,
у статуи божественной Танит.

Скользя во льдах по новым временам,
встречали мы, что не опишет стилос,
земные фотошопы утаят.
Навстречу выходил гиппопотам
на львиных лапах, с пастью крокодила –
голодная, сердечная Аммат.

Хранители священного огня,
мы собирали хворост в первых рощах,
желая только света и тепла,
и если не узнаешь ты меня,
своё лицо узнаешь ли на ощупь,
когда опять уляжется зола.

Кузнечик, застрявший в картине Ван Гога
под слоем зелёных импасто,
в цветастую вечность влетает с наскока
сродни цирковому гимнасту,
он видит безумного рыжего бога,
он чует деревья оливы,
косматую кисть и густую тревогу,
и стрекот собратьев счастливый,
то в прошлой ли жизни случилось, сейчас ли,
бессмертные травы танцуют
в изнанке мазка, освещённые маслом,
кузнечиковым поцелуем.

Искусство – это квадратура круга,
хоть без неё – квадратов тьма кругом.
Художник знал, как строить острый угол,
в свою картину упираясь лбом.

И временем, и нравом недовольный,
он вместо лиц эскиз воображал:
бесхитростный абстрактный треугольник,
когда совсем невмоготу – овал.

На улице разило сладким квасом,
подбрасывал монетку, щурясь, шкет.
Художник видел мир, лишённый массы,
каркас, геометрический скелет.

За хлебом вышел, а попал в пространство.
Продольно рассечённое шоссе
сочилось радужной смолой контрастов,
и эйдос круга медлил в колесе.

Подробности излишни и крикливы,
но если пёстрый, суматошный дым
разоблачён, разъят на примитивы,
то взору легче примириться с ним.

Зачем грустить простой гипотенузе?
Не надо ей ни красок, ни тоски.
Художник рубит гордиевый узел,
врастая кожей в собственный эскиз.

Но как же хорошо – вглядеться в сложность
и с лёгкостью сердечной созерцать
у живописных уличных прохожих
подкожное свечение лица.

Их ямочки, морщины, крылья носа,
их неразгаданный глубинный свет...
Как хорошо – вернуться к ним с вопросом,
не ожидая для себя ответ.

Чтоб она не загуляла
на лучистой грядке звёзд,
тянут репку из астрала,
на кулак намотан хвост.

Тянут-тянут, ай да тянка,
да не вытянут никак,
потому что спозаранку
репку манит зодиак.

Позовёт былая почва,
бытованья окоём,
"счастье – это..." Да и точка,
да и хватит о земном.

Здравствуй, Будда Гаутама,
здравствуй, милый Лао-Цзы,
веришь-нет, я ваша мама,
да и вы – мои отцы.

Слитны будущность и память.
Всё во всём, едина связь.
Хорошо врастать корнями
в небо, небом становясь.

Я знала: Бог – земное чрево,
необходимое затем,
чтоб коронованная Ева
творила собственный Эдем.

В своём саду, подобном храму,
я бережно кормила с рук
придуманного мной Адама
и прочее зверьё вокруг;

морским узлом вязала змея,
купалась в яблочной крови
и, Слово повторить не смея,
растила новый алфавит.

Всё это значило – быть Евой
и быть собой. Творить свой миф –
о сбывшемся запретном древе,
на дольки жажду разделив.

Жили-были в тридевятом акте
диплодок, ти-рекс и птеродактиль.
Диплодок, бывало, яму роет
да глядит: летит ли астероид?..
Что ещё сказать про диплодока?
В чтении знамений он был дока.
Первым докумекал диплодок,
чей там в небе реет хохолок,
что за тень накрыла всех косая.
Брюхом над равниной нависая,
величаво, грузно мезозой
плёлся на последний водопой.

А ти-рекс – на то он и ти-рекс,
что мог думать только про бифштекс.
Даже катаклизмы мировые
не могли отвлечь голодный рот
до тех пор, пока он всё не выест,
не проглотит, не пережуёт.
Очень надо ждать небесных тел,
если с утреца ты не поел!
Что ещё поведать про ти-рекса?
Он клыки затачивал до блеска.
Ёлкой ковыряя междуклычье,
воплощал звериное величье.

В небеса вальяжные продет,
говорил собратьям птеродактиль:
"Вы не суетитесь, а прилягте.
Скоро подключат нам интернет.
Астероид – это дюже плохо,
но грустней, когда слабеет связь.
Так молчит порой твоя эпоха,
в зарослях, как хищник, затаясь.
Эра, что таит небесных пугал,
кислород с пожаром пополам, –
распахнёт вот-вот навстречу гугл
и ответит ласковое нам".

Тяжко поворачивались глыбы –
невесомый маятник планет.
Птеродактиль, склёвывая рыбу,
ждал, когда включится интернет.
Оставались считанные вздохи
до конца означенной эпохи.

Что ещё сказать про птерозавра?
Археологический скелет
выставят в кунсткамере назавтра,
то есть, через миллионы лет.

Но порой откроешь веб-страницу –
чей-то хвост за баннером мелькнёт...
Кто там испокон веков гнездится?
Кто о небесах своих ревёт?

Когда не праздничные вина,
а пренатальная вина
подскажет главную причину,
зачем майевтика нужна,

когда из векового смеха
печаль целебно прорастёт,
и зазвучит иное эхо
во времени наоборот,

когда проклюнутся в реликте
приметы будущих эпох,
когда Нигде́ и город Ни́где
перемешаются в депо,

а что ещё – когда в мензурке
поместится весь океан,
и все порядочные турки
признают геноцид армян, –

настанет время покаяний,
и у истока новых глав
отбросит нож последний Каин,
как прежде, Авеля обняв.

Ты, убаюканный в ладони
над гулкой пропастью минут,
надеешься, что не уронят,
когда ладонь перевернут.

Храним Венерою Милосской,
и не дрожит её рука,
и слышно только отголосок
непостижимого хлопка.